частью повседневных запахов дома, но чужеземцы чуяли его - C Перевод с испанского Н. Бутыриной, В

частью повседневных запахов дома, но чужеземцы чуяли его

немедленно. Поэтому лишь они и понимали, как мог умереть от

любви молодой офицер, а кабальеро, явившийся из далеких земель,

пасть в отчаяние. Не сознавая, что она окружена стихией

тревоги, что ее присутствие вызывает у мужчин непереносимое

ощущение внутренней катастрофы, Ремедиос Прекрасная общалась с

ними без малейшего лукавства и окончательно добивала их своей

простодушной любезностью. Когда Урсула, чтобы убрать свою

правнучку с глаз чужеземцев, заставила ее питаться на кухне

вместе с Амарантой, Ремедиос Прекрасная даже обрадовалась,

освободившись от необходимости подчиняться какому-либо порядку.

По правде говоря, ей было все равно, где есть и когда, она

предпочитала питаться не в определенные часы, а в зависимости

от капризов своего аппетита. Иногда она вдруг вставала

перекусить в три часа утра, а потом спала до самого вечера и

могла жить так, перепутав весь распорядок дня, целыми месяцами,

пока наконец какая-нибудь случайность не возвращала ее к

установленному в доме регламенту. Но даже и тогда она покидала

кровать в одиннадцать утра, запиралась совершенно голая на два

часа в купальне и, убивая скорпионов, мало-помалу приходила в

себя после глубокого и долгого сна. Затем она начинала

обливаться водой, черпая ее в бассейне сосудом из тыквы. Эта

долгая и тщательная процедура сопровождалась многочисленными

церемониями, и тот, кто плохо знал Ремедиос Прекрасную, мог бы

подумать, что она занята вполне оправданным любованием своим

телом. Но на самом деле этот тайный обряд был лишен всякой

чувственности, для Ремедиос Прекрасной он являлся всего лишь

способом убить время до тех пор, пока ей не захочется есть.

Однажды, когда она только что начала мыться, какой-то чужеземец

разобрал черепицу на крыше, и у него захватило дыхание при виде

потрясающего зрелища наготы Ремедиос Прекрасной. Девушка

заметила его исполненные отчаяния глаза между черепицами, но не

застыдилась, а лишь встревожилась.

-- Берегитесь! -- воскликнула она. -- Вы упадете.

-- Я хочу только поглядеть на вас, -- пролепетал

чужеземец.

-- Ах так, -- сказала она. -- Ладно, только будьте

осторожны, крыша совсем прогнила.

Лицо чужеземца выражало изумление и страдание, казалось,

он молча борется с обуревающим его вожделением, опасаясь, как

бы дивный мираж не рассеялся. Ремедиос Прекрасная решила, что

его мучит страх, не провалилась бы под ним черепица, и

постаралась вымыться быстрее обычного, не желая долго оставлять

человека в опасности. Обливаясь водой, девушка сказала, что

очень плохо, когда крыша в таком состоянии, и, наверное,

скорпионы лезут в купальню из прогнивших от дождей листьев,

которыми завалена черепица. Чужеземцу эта болтовня показалась

ширмой, скрывающей благосклонность, и когда Ремедиос Прекрасная

стала намыливаться, он не удержался от соблазна попытать

счастья.

-- Позвольте мне намылить вас, -- прошептал он.

-- Благодарю за доброе намерение, -- ответила она, -- но

я обойдусь своими двумя руками.

-- Ну хоть спинку, -- умолял чужеземец.

-- Зачем? -- удивилась она. -- Где это видано, чтобы люди

мыли себе спину мылом?

Пока она вытиралась, чужеземец с глазами, полными слез,

умолял ее выйти за него замуж. Она чистосердечно ответила, что

никогда не выйдет за простака, который способен потерять целый

час, рискуя даже остаться без обеда, лишь бы увидеть купающуюся

женщину. Когда в заключение Ремедиос Прекрасная облеклась в

свой балахон и чужеземец собственными глазами удостоверился,

что она действительно, как многие и подозревали, надевает его

прямо на голое тело, он чувствовал себя навеки заклейменным

раскаленным железом открывшейся ему тайны и не смог это

вынести. Он вытащил еще две черепицы, чтобы спуститься в

купальню.

-- Здесь очень высоко, -- испуганно предупредила девушка,

-- вы убьетесь!

Прогнившая крыша рухнула вниз со страшным грохотом горного

обвала, мужчина, едва успев испустить крик ужаса, свалился на

цементный пол, расколол себе череп и тут же умер. Чужеземцы,

которые прибежали на шум из столовой и поспешили унести труп,

заметили, что кожа его источает ошеломляющий запах Ремедиос

Прекрасной. Этот запах прочно вошел в тело покойного, и даже из

трещины в его черепе вместо крови сочилась амбра, насыщенная

тем же таинственным ароматом; и тут всем стало ясно, что запах

Ремедиос Прекрасной продолжает терзать мужчин даже и после

смерти, пока кости их не обратятся в прах. Однако никто не

связал страшное происшествие с гибелью первых двоих мужчин,

умерших из-за Ремедиос Прекрасной. Понадобилось еще одна

жертва, прежде чем чужеземцы и многие коренные жители Макондо

перестали считать легендой рассказы о том, что от Ремедиос

Прекрасной исходит не дыхание любви, а губительное веяние

смерти. Случай убедиться в справедливости этих толков

представился через несколько месяцев, в тот день, когда

Ремедиос Прекрасная отправилась в компании своих подруг

посмотреть на банановые плантации. У жителей Макондо стало

модным развлечением бродить по нескончаемым, пропитанным

сыростью коридорам между рядами банановых деревьев; тишина там

была совсем новенькая, такая нетронутая, словно ее перенесли из

каких-то других мест, где никто ни разу ею не пользовался, и

потому она еще не научилась толком передавать голоса. Иной раз

нельзя было расслышать сказанного на расстоянии полуметра от

вас, а то, что произнесли на другом конце плантации, доносилось

с абсолютной отчетливостью. Девушки Макондо обратили это

странное свойство в игру, в повод для смеха и испуга, шуток и

стращаний, а вечерами вспоминали о прогулке как о нелепом сне.

Тишина банановых аллей стяжала себе в Макондо столь громкую

славу, что Урсула не решилась отказать Ремедиос Прекрасной в

невинном развлечении и пустила ее на плантации, поставив

условием надеть шляпку и все, что полагается. Как только

девушки вступили в пределы плантации, воздух сразу наполнился

губительным ароматом. Мужчины, копавшие оросительные канавы,

почувствовали себя во власти некоего странного колдовства, под

угрозой какой-то невидимой опасности, и многие из них уступили

непреодолимому желанию разрыдаться. Ремедиос Прекрасная и ее

перепуганные подруги едва успели спрятаться в ближайшем доме от

толпы распаленных самцов, готовой броситься на них. Немного

погодя девушки были освобождены из своего убежища четырьмя

Аурелиано, чьи кресты из пепла внушали всем священный ужас, как

если бы они являлись знаком высшей касты, печатью неуязвимости.

Ремедиос Прекрасная никому не рассказала, что один из рабочих,

воспользовавшись суматохой, судорожно вцепился в ее живот рукой

-- так орел цепляется лапой за край пропасти. Словно яркая

вспышка на мгновение ослепила девушку, она повернулась к

обидчику и увидела отчаянный взгляд, который проник в ее сердце

и затеплил там уголек жалости. Вечером на улице Турков этот

рабочий похвалялся своей дерзостью и кичился своим счастьем, а

несколько минут спустя удар лошадиного копыта раздробил ему

грудь; толпа чужеземцев, собравшаяся над умирающим, смотрела,

как он бьется в агонии посреди мостовой, захлебываясь

собственной кровью.

Предположение о том, что Ремедиос Прекрасная наделена

способностью приносить смерть, было теперь подтверждено

четырьмя неоспоримыми доказательствами. Хотя кое-кому из

любящих прихвастнуть мужчин нравилось говорить, что за одну

ночь с такой обольстительной женщиной стоит отдать жизнь, на

самом деле никто из них не был на это способен. А ведь для

того, чтобы покорить Ремедиос Прекрасную и даже сделать себя

неуязвимым для связанных с нею опасностей, было бы достаточно

столь первобытного и простого чувства, как любовь, но именно

это никому и не приходило в голову. Урсула совсем перестала

заниматься правнучкой. Раньше, когда она все еще рассчитывала

спасти девушку для мира, она пыталась заинтересовать ее

немудреными домашними делами. "Мужчинам нужно больше, чем ты

думаешь, -- говорила она загадочно. -- Кроме того, о чем ты

думаешь, надо еще без конца готовить, подметать, страдать из-за

всякой мелочи". В глубине души Урсула понимала, что обманывает

себя, стараясь подготовить правнучку к семейному счастью, ибо

твердо знала: нет на земле такого мужчины, который,

удовлетворив свою страсть, способен будет вынести хотя бы в

течение одного дня превосходящую всякое понимание нерадивость

Ремедиос Прекрасной. Рождение последнего Хосе Аркадио и

непоколебимое желание вырастить из него папу вынудили Урсулу

отказаться от забот о правнучке. Она предоставила девушку ее

судьбе, веря, что рано или поздно произойдет чудо и в этом

мире, где есть все, найдется и человек, обладающий достаточным

хладнокровием, чтобы взвалить на себя такой груз. Амаранта

значительно раньше Урсулы оставила всякие попытки приспособить

Ремедиос Прекрасную к хозяйственным делам. Уже в те далекие

вечера в комнате у Амаранты, когда ее воспитанница с трудом

соглашалась даже на то, чтоб крутить ручку швейной машины,

Амаранта пришла к заключению, что Ремедиос Прекрасная просто

дурочка. "Придется разыграть тебя в лотерею", -- говорила

Амаранта, озабоченная полным безразличием девушки к разговорам

о мужчинах. Позже, когда Урсула велела Ремедиос Прекрасной,

отправляясь в церковь, закрывать лицо мантильей, Амаранта

подумала, что эта таинственность может оказаться весьма

притягательной и скоро объявится мужчина, любопытство которого

будет столь велико, что он начнет терпеливые поиски уязвимого

места в сердце красавицы. Но после того как девушка безрассудно

оттолкнула претендента, во многих отношениях казавшегося

заманчивей любого принца, Амаранта потеряла последнюю надежду.

Что касается Фернанды, то она даже и не пыталась понять

Ремедиос Прекрасную. Увидев ее во время кровавого карнавала в

костюме королевы, Фернанда решила, что это необыкновенное

существо. Но когда она обнаружила, что Ремедиос ест руками и не

способна сказать в ответ ни одного слова, которое не было бы

верхом глупости, она пожалела, что полоумные в роду Буэндиа

живут так долго. И хотя полковник Аурелиано Буэндиа продолжал

верить и повторять, что Ремедиос Прекрасная в действительности

самое здравомыслящее человеческое создание из всех, кого ему

довелось видеть, и то и дело доказывал это со своей

удивительной способностью издеваться над людьми, родные

покинули девушку на волю Божью. И Ремедиос Прекрасная стала

блуждать в пустыне одиночества, не испытывая, впрочем, от этого

никаких мук, и постепенно становилась взрослой во время своих

снов, лишенных кошмаров, своих бесконечных купаний,

беспорядочной еды, долгого и глубокого молчания, за которым не

крылось никаких воспоминаний. Так оно и шло до того самого

мартовского дня, когда Фернанда, собираясь снять с веревки в

саду простыни и сложить их, кликнула на подмогу всех женщин. Не

успели они приступить к делу, как Амаранта заметила, что

Ремедиос Прекрасная вдруг стала удивительно бледной, даже как

будто прозрачной.

-- Тебе плохо? -- спросила она.

Ремедиос Прекрасная, державшая в руках другой конец

простыни, ответила ей с улыбкой сострадания:

-- Напротив, мне никогда еще не было так хорошо.

Едва только Ремедиос Прекрасная произнесла эти слова, как

Фернанда почувствовала, что ласковый, напоенный сиянием ветер

вырывает у нее из рук простыни, и увидела, как он расправил их

в воздухе во всю ширину. Амаранта же ощутила таинственное

колыхание кружев на своих юбках и в ту минуту, когда Ремедиос

Прекрасная стала возноситься, вцепилась в свой конец простыни,

чтобы не упасть. Одна лишь Урсула, почти совсем уже слепая,

сохранила ясность духа и сумела опознать природу этого

неодолимого ветра -- она оставила простыни на милость его

лучезарных струй и глядела, как Ремедиос Прекрасная машет ей

рукой на прощание, окруженная ослепительно белым трепетанием

поднимающихся вместе с ней простынь: вместе с ней они покинули

слой воздуха, в котором летали жуки и цвели георгины, и

пронеслись с нею через воздух, где уже не было четырех часов

дня, и навсегда исчезли с нею в том дальнем воздухе, где ее не

смогли бы догнать даже самые высоколетающие птицы памяти.

Чужеземцы решили, что девушка покорилась наконец своему

неотвратимому жребию царицы пчел, а семья пытается спасти честь

сказкой о вознесении. Мучимая завистью, Фернанда со временем

все же признала чудо и долго потом надоедала Богу мольбами

вернуть ей простыни. Большинство коренных жителей Макондо тоже

уверовали в чудо и даже зажгли свечи и стали читать заупокойные

молитвы. Вероятно, люди еще долго не говорили бы ни о чем

другом, если бы вскоре удивление не было вытеснено ужасом, в

который привело город известие о варварском истреблении всех

Аурелиано. Полковник Аурелиано Буэндиа в какой-то мере

предчувствовал трагический конец своих сыновей, хотя и не

определил эти ощущения как пророчество. Когда Аурелиано Пильщик

и Аурелиано Аркайя, те двое, что прибыли вместе с потоком

чужеземцев, заявили о желании остаться в Макондо, отец пытался

отговорить их. Он не понимал, что они будут делать в городе, по

которому теперь с наступлением темноты стало опасно ходить. Но

Аурелиано Ржаной и Аурелиано Печальный, поддержанные Аурелиано

Вторым, дали братьям работу на своих предприятиях. Полковник

Аурелиано Буэндиа имел основания, ему самому пока не очень

ясные, не одобрять их решения. С той минуты, как он увидел

сеньора Брауна в первом появившемся в Макондо автомобиле --

оранжевой машине с откидным верхом и гудком, наводящим своим

тявканьем ужас на городских собак, -- бывший воин не переставал

возмущаться раболепством людей перед этим гринго и понял:

что-то изменилось в нравах мужчин с тех пор, когда они

закидывали за плечо ружье, оставляли своих жен и детей и

уходили на войну. После Неерландского перемирия местной властью

в Макондо были алькальды, лишенные самостоятельности,

неполномочные судьи, выбранные из числа мирных и уставших

консерваторов города. "Это правление убожеств, -- замечал

полковник Аурелиано Буэндиа, глядя на идущих мимо босых

полицейских, вооруженных одними деревянными дубинками. -- Мы

столько воевали, и все ради того, чтобы нам не перекрасили дома

в голубой цвет". Когда появилась банановая компания, местные

чиновники были заменены деспотичными чужеземцами, которых

сеньор Браун поселил в электрифицированном курятнике, чтобы они

наслаждались преимуществами своего высокого сана и не страдали

от жары, москитов и бесчисленных неудобств и лишений,

выпадающих на долю тех, кто живет в самом городе. Место прежних

полицейских заняли наемные убийцы с мачете. Запершись в

мастерской, полковник Аурелиано Буэндиа размышлял над этими

переменами, и впервые за все долгие годы своего молчаливого

одиночества он почувствовал мучительную и твердую уверенность в

том, что с его стороны было ошибкой не довести войну до

решительного конца. Как раз в один из этих дней брат уже давно

забытого всеми полковника Магнифико Висбаля подошел вместе с

семилетним внуком к одному из лотков на площади, чтобы выпить

лимонаду. Ребенок случайно пролил напиток на мундир

оказавшегося поблизости капрала полиции, и тогда этот варвар

своим острым мачете изрубил мальчика в куски и одним ударом

отсек голову его деду, пытавшемуся спасти внука. Весь город

смотрел на обезглавленное тело старика, когда несколько мужчин

несли его домой, на голову, которую какая-то женщина держала в

руке за волосы, и на окровавленный мешок с останками ребенка.

Это зрелище положило конец искуплению грехов полковником

Аурелиано Буэндиа. Он снова был охвачен возмущением, таким же,

какое пережил в молодости возле трупа женщины, забитой

прикладами за то, что ее укусила бешеная собака. Он поглядел на

любопытных, столпившихся на улице, и своим прежним громовым

голосом, воскрешенными его безмерным презрением к самому себе,

обрушил на них весь груз ненависти, уже не умещавшейся в его

груди.

-- Ну погодите, -- крикнул он, -- на днях я дам своим

мальчикам оружие, и они покончат с этими сволочами гринго.

Всю следующую неделю невидимые злоумышленники охотились по

побережью на семнадцать сыновей полковника, как на кроликов;

они целились точно в середину крестов из пепла. Аурелиано

Печальный в семь часов вечера вышел из дома своей матери, как

вдруг в темноте прогремел выстрел и пуля пробила ему лоб.

Аурелиано Ржаной был найден в своем гамаке на фабрике, где он

обычно спал, меж бровей у него торчал ломик для колки льда,

вогнанный по самую рукоятку. Аурелиано Пильщик проводил свою

невесту домой из кино и возвращался к себе по ярко освещенной

улице Турков, убийца, так и не обнаруженный среди толпы,

выстрелил в него из револьвера, и Аурелиано Пильщик упал прямо

на котел с кипящим маслом. Через пять минут после этого кто-то

постучал в дверь комнаты, где Аурелиано Аркайя находился с

женщиной, и крикнул: "Торопись, там убивают твоих братьев".

Женщина рассказывала потом, что Аурелиано Аркайя вскочил с

постели и открыл дверь, за дверью его встретил выстрел из

маузера, раздробивший ему череп. В эту ночь смертей, пока в

доме готовились читать молитвы над четырьмя покойниками,

Фернанда как безумная металась по городу в поисках мужа,

которого Петра Котес, думая, что уничтожают всех, кто носит имя

полковника, спрятала в платяном шкафу. Петра Котес выпустила

Аурелиано Второго оттуда только на четвертый день, когда из

полученных телеграмм стало понятно, что ярость невидимого врага

направлена только против братьев, отмеченных крестами из пепла.

Амаранта разыскала книжечку, где были записаны данные о

племянниках, и, по мере того как прибывали телеграммы,

вычеркивала оттуда имена, пока не осталось лишь одно -- имя

самого старшего. Этого человека со смуглой кожей и светлыми

зелеными глазами очень хорошо помнили в доме. Звали его

Аурелиано Влюбленный, он был плотником и жил в селении,

затерянном среди отрогов горного хребта. Прождав напрасно две

недели сообщения о его смерти, Аурелиано Второй отправил гонца

предупредить Аурелиано Влюбленного о нависшей над ним угрозе,

думая, что он ни о чем не знает. Гонец вернулся с известием,

что Аурелиано Влюбленный находится в безопасности. В ночь

истребления к нему пришли двое и разрядили в него свои

револьверы, но не сумели попасть в крест из пепла. Аурелиано

Влюбленному удалось перескочить через забор и скрыться в горах,

где он знал каждую тропинку благодаря своей дружбе с индейцами,

продававшими ему древесину. Больше о нем не слышали.

Для полковника Аурелиано Буэндиа это были черные дни.

Президент республики выразил ему соболезнование телеграммой, в

которой обещал провести тщательное расследование и восхвалял

покойных. По приказу президента алькальд явился на похороны с

четырьмя венками и хотел возложить их на гробы, но полковник

выставил его на улицу. А после похорон написал и лично отнес в

почтовую контору резкую телеграмму на имя президента

республики, которую телеграфист отказался передать. Тогда

полковник Аурелиано Буэндиа обогатил текст послания крайне

недружелюбными выражениями, положил в конверт и отправил

почтой. Как это случилось с ним после смерти жены и столько раз

5433438285148332.html
5433530977306705.html
5433590886510558.html
5433729881232009.html
5433865192403295.html