Николай Гаврилович Чернышевский. Что делать? - страница 66

XV


- Вот мы живем с тобою три года (прежде говорилось: год, потом: два;

потом будет говориться: четыре года и так дальше), а все еще мы как будто

любовники, которые видятся изредка, тайком. Откуда это взяли, Саша, что

любовь ослабевает, когда ничто не мешает людям вполне принадлежать друг

другу? Эти люди не знали истинной любви. Они знали только эротическое

самолюбие или эротическую фантазию. Настоящая любовь именно с той поры и

начинается, как люди начинают жить вместе.

- Уж не на мне ли ты это замечаешь?

- На тебе я замечаю вещь гораздо более любопытную: еще года через три

ты забудешь свою медицину, а еще года через три разучишься читать, и из всех

способностей к умственной жизни у тебя останется одно - зрение, да и то

разучится видеть что-нибудь, кроме меня.

Такие разговоры не длинны и не часты, но все у них бывают такие

разговоры.

"Да, с каждым годом сильнее".

"Знаешь эти сказки про людей, которые едят опиум: с каждым годом их

страсть растет. Кто раз узнал наслаждение, которое дает она, в том она уж

никогда не ослабеет, а все только усиливается".

"Да и все сильные страсти такие же, все развиваются, чем дальше, тем

сильнее".

"Пресыщение! - страсть не знает пресыщения, она знает лишь насыщение на

несколько часов".

"Пресыщение знает только пустая фантазия, а не сердце, не живой

действительный человек, а испорченный мечтатель, ушедший из жизни в мечту ".

"Будто мой аппетит ослабевает, будто мой вкус тупеет оттого, что я не

голодаю, а каждый день обедаю без помехи и хорошо. Напротив, мой вкус

развивается оттого, что мой стол хорош. А аппетит я потеряю только вместе с

жизнью, без него нельзя жить" (это уж грубый материализм, замечаю я вместе с

проницательным читателем).

"Разве по натуре человека привязанность ослабевает, а не развивается

временем? Когда дружба крепче и милее, через неделю, или через год, или

через двадцать лет после того, как началась? Надобно только, чтобы друзья

сошлись между собою удачно, чтобы в самом деле они годились быть друзьями

между собою".

Эти разговоры постоянны, но вовсе не часты. Коротки и очень не часты. В

самом деле, что об этом много и часто говорить?


-----


А вот эти и чаще, и длиннее.

- Саша, как много поддерживает меня твоя любовь. Через нее я делаюсь

самостоятельна, я выхожу из всякой зависимости и от тебя, - даже от тебя. А

для тебя что принесла моя любовь?

- Для меня? Не менее, чем для тебя. Это постоянное, сильное, здоровое

возбуждение нерв, оно необходимо развивает нервную систему (грубый

материализм, замечаем опять мы с проницательным читателем); поэтому

умственные и нравственные силы растут во мне от моей любви.

- Да, Саша, я слышу от всех, - сама я плохая свидетельница в этом, мои

глаза подкуплены, но все видят то же: твои глаза яснеют, твой взгляд

становится сильнее и зорче.

- Верочка, что хвалиться или не хвалиться мне перед тобою? Мы один

человек; но должно в самом деле отражаться и в глазах. Моя мысль стала много

сильнее. Когда я делаю вывод из наблюдений, общий обзор фактов, я теперь в

час кончаю то, над чем прежде должен был думать несколько часов. И я могу

теперь обнимать мыслью гораздо больше фактов, чем прежде, выводы у меня

выходят и шире и полнее. Если бы, Верочка, во мне был какой-нибудь зародыш

гениальности, я с этим чувством стал бы великим гением. Если бы от природы

была во мне сила создать что-нибудь маленькое новое в науке, я от этого

чувства приобрел бы силу пересоздать науку. Но я родился быть только

чернорабочим, темным мелким тружеником, который разрабатывает мелкие частные

вопросы. Таким я и был без тебя. Теперь, ты знаешь, я уж не то: от меня

начинают ждать больше, думают, что я переработаю целую большую отрасль

науки, все учение об отправлениях нервной системы. И я чувствую, что исполню

это ожидание. В 24 года у человека шире и смелее новизна взглядов, чем в 29

лет (потом говорится: в 3О лет, в 32 года и так дальше), но тогда у меня не

было этого в таком размере, как теперь. И я чувствую, что я все еще расту,

когда без тебя я давно бы уже перестал расти. Да я уж и не рос последние

два-три года перед тем, как мы стали жить вместе. Ты возвратила мне свежесть

первой молодости, силу идти гораздо дальше того, на чем я остановился бы, на

чем я уж и остановился было без тебя.

- А энергия работы, Верочка, разве мало значит? Страстное возбуждение

сил вносится и в труд, когда вся жизнь так настроена. Ты знаешь, как

действует на энергию умственного труда кофе, стакан вина, то, что дают они

другим на час, за которым следует расслабление, соразмерное этому внешнему и

мимолетному возбуждению, то имею я теперь постоянно в себе, - мои нервы сами

так настроены постоянно, сильно, живо. (Опять грубый материализм, замечаем и

проч.)

Эти разговоры чаще и длиннее.

"Кто не испытывал, как возбуждает любовь все силы человека, тот не

знает настоящей любви".

"Любовь в том, чтобы помогать возвышению и возвышаться".

"У кого без нее не было бы средств к деятельности, тому она дает их. У

кого они есть, тому она дает силы пользоваться ими".

"Только тот любит, кто помогает любимой женщине возвышаться до

независимости".

"Только тот любит, у кого светлеет мысль и укрепляются руки от любви".

И вот эти разговоры очень часты:

- Мой милый, я читаю теперь Боккаччио {132} (какая безнравственность! -

замечаем мы с проницательным читателем, - женщина читает Боккаччио! это

только мы с ним можем читать. Но я, кроме того, замечаю еще вот что: женщина

в пять минут услышит от проницательного читателя больше сальностей, очень

благоприличных, чем найдет во всем Боккаччио, и уж, конечно, не услышит от

него ни одной светлой, свежей, чистой мысли, которых у Боккаччио так много):

ты правду говорил, мой милый, что у него громадный талант. Некоторые его

рассказы надобно, по-моему, поставить рядом с лучшими шекспировскими драмами

по глубине и тонкости психологического анализа.

- А как тебя забавляют его комические рассказы, в которых он так

бесцеремонен?

- Некоторые забавны, но вообще эти рассказы скучны, как всякий слишком

грубый фарс.

- Но это надобно извинить ему, - ведь он жил за 500 лет до нас; то, что

нам кажется слишком сальным, слишком площадным, тогда не считалось

неприличием.


-----


- Как и многие наши обычаи и весь наш тон будут казаться грубы и грязны

гораздо меньше, чем через 5О0 лет. Но это не занимательно, я говорю о тех

его рассказах, превосходных, в которых серьезно изображается страстная,

высокая любовь. В них всего виднее его великий талант. Но вот что я хотела

сказать, Саша: он изображает очень хорошо и сильно, судя по этому, можно

сказать, что тогда не знали той неги любви, как теперь, любовь тогда не

чувствовалась так сильно, хоть и говорят, что это была эпоха самого полного

наслажденья любовью. Нет, как можно, они не наслаждались ею и вполовину так

сильно. Их чувства были слишком поверхностны, их упоение еще слишком слабо и

слишком мимолетно.

"Сила ощущения соразмерна тому, из какой глубины организма оно

поднимается. Если оно возбуждается исключительно внешним предметом, внешним

доводом, оно мимолетно и охватывает только одну свою частную сторону жизни.

Кто пьет только потому, что ему подносят стакан, тот мало смыслит вкус в

вине, оно слишком мало доставляет ему удовольствия. Наслаждение уже гораздо

сильнее, когда корень его в воображении, когда воображение ищет предмета и

повода к наслаждению. Тут кровь волнуется уже гораздо сильнее, и уже заметна

некоторая теплота в ней, дающая впечатлению гораздо больше неги. Но это еще

очень слабо сравнительно с тем, когда корень отношений, соединенных с

наслаждением, находится в самой глубине нравственной жизни. Тут возбуждение

проникает всю нервную систему, волнует ее долго и чрезвычайно сильно. Тут

теплота проникает всю грудь: это уж не одно биение сердца, которое

возбуждается фантазиею, нет, вся грудь чувствует чрезвычайную свежесть и

легкость; это похоже на то, как будто изменяется атмосфера, которою дышит

человек, будто воздух стал гораздо чище и богаче кислородом, это ощущение

вроде того, какое доставляется теплым солнечным днем, это похоже на то, что

чувствуешь, греясь на солнце, но разница огромная в том, что свежесть и

теплота развиваются в самых нервах, прямо воспринимаются ими, без всякого

ослабления своей ласкающей силы посредствующими элементами".


-----


"Я очень довольна, что еще во-время бросила эту невыгодную манеру. Это

правда: надобно, чтобы обращение крови не задерживалось никакими

стеснениями. Но зачем после этого так восхищаться, что цвет кожи стал

нежнее? это так должно быть. И от каких пустяков! пустяки, но как это портит

ногу! чулок должен держаться сам, весь, и слегка; линия стала правильна,

этот перерез исчезает.

Это не так скоро проходит. А ведь я только три года носила корсет, я

бросила его еще до нынешней нашей жизни. Но правда, что наши платья все-таки

теснят талью и без корсета. Но правда ли, что и это пройдет, как исправилась

нога? Правда, несколько проходит, - пройдет; как я довольна. Какой несносный

покрой платья! Давно бы пора понять, что гречанки были умнее, платье должно

быть широко от самых плеч, как одевались они. Как наш покрой платья портит

наш стан! Но у меня эта линия восстановляется, как я рада этому!"


-----


- Как ты хороша, Верочка!

- Как я счастлива, Саша!


И сладкие речи,

Как говор струй;

Его улыбка

И поцелуй. {133}


-----


Милый друг! погаси

Поцелуи твои;

И без них при тебе

Огнь пылает в крови.

И без них при тебе

Жжет румянец лицо,

И волнуется грудь,

И блистают глаза.

Словно в ночи звезда. {134}



5439182750461696.html
5439282105562342.html
5439421929129995.html
5439651371739902.html
5439739381634430.html