Европейский университет - страница 29

Он превратился в общегражданского афинского воспитателя» (Йегер, Пайдейя, т. 2, с. 59,перевод М. Ботвинника).

168 Ср. в предисловии к «По ту сторону добра и зла», где Ницше пишет, называя платонизм «догматической философией»: «Не будем же неблагодарны по отношению к ней, хотя мы и должны признать, что самым худшим, самым томительным и самым опасным из всех заблуждений было до сих пор заблуждение догматиков, именно выдумка Платона о чистом духе и о добре самом по себе. Но теперь, когда оно побеждено, когда Европа освободилась от этого кошмара... мы... являемся наследниками всей той силы, которую, взрастила борьба с этим заблуждением. Говорить так о духе и добре, как говорил Платон, — это значит, без сомнения, ставить истину вверх ногами и отрицать саму перспективность, т. е. основное условие всяческой жизни: можно даже спросить, подобно врачу: „откуда такая болезнь у этого прекраснейшего отпрыска древности, у Платона? уж не испортил ли его злой Сократ? уж не был ли Сократ губителем юношества? и не заслужил ли он своей цикуты?” — Но борьба с Платоном, или, говоря понятнее и для „народа", борьба с христианско-церковным гнетом тысячелетий — ибо христианство есть платонизм для „народа", — породило в Европе роскошное напряжение духа, какового еще не было на земле: из такого туго натянутого лука можно стрелять теперь по самым далеким целям. ...Мы, добрые европейцы и свободные, очень свободные умы, — мы ощущаем еще и всю тягость духа и все напряжение его лука! а может быть, и стрелу, задачу, кто знает? цель...» (Ницше, т. 2, с. 239—240. Цитаты из ПДЗ здесь и далее даются в переводе Н. Полилова). Ср. также в ЧСЧ, 261: «Нельзя счесть праздным вопрос, не нашел бы Платон, избегнув чар Сократа, еще более высокий тип философского человека — тип, который теперь навсегда потерян для нас. В предшествующие ему эпохи всматриваешься, как в скульптурную мастерскую таких типов. Шестое и пятое столетие, однако, обещали, по-видимому, еще больше и нечто более высокое, чем они дали; но это только и осталось обещанием и возвещением. И все же вряд ли какая потеря тяжелее потери типа новой, доселе еще неведомой высшей возможности философской жизни» (Ницше, т. 1, с. 379). Ср. также в ПДЗ, 256: «Благодаря болезненному отчуждению, порожденному и еще порождаемому среди народов Европы националистическим безумием, благодаря в равной степени близоруким и быстроруким политикам, которые нынче с его помощью всплывают наверх и совершенно не догадываются о том, что политика разъединения, которой они следуют, неизбежно является лишь политикой антракта, — благодаря всему этому и кое-чему другому, в наше время совершенно невыразимому, теперь не замечаются или произвольно и ложно перетолковываются несомненнейшие признаки, свидетельствующие о том, что Европа стремится к объединению. У всех более глубоких и обширных умов этого столетия в основе их таинственной духовной работы в сущности лежало одно общее стремление — подготовить путь для этого нового синтеза и экспериментально упредить европейца будущего...» (Ницше, т. 2, с. 375—376).

169 См., например, утверждение Сократа в конце IX книги «Государства» (592b), вынесенное в эпиграф к статье.

170 См. например: KSA, 1, с. 136 (конец 1870 г., фрагмент 6 [18]). При этом целью «дионисийской воли» является «трагическое мышление» как особая форма бытия (Daseinsform). Это мышление воплощает себя в искусстве и в этике классической эпохи (KSA, 7, с. 135).

171 См., например: ВН, 127. В этом фрагменте, носящем название «Последствие древнейшей религиозности», Ницше критикует шопенгауэровское понятие «воли» с позиции «психолога» (цитируем отрывок): «...Шопенгауэр своим допущением, что все налично существующее есть нечто водящее, возвел на трон первобытную мифологию; ему, по-видимому, так и не пришлось проанализировать волю, поскольку он, подобно каждому, верил в простоту и непосредственность всякого воления, — в то время как воление есть лишь настолько хорошо налаженный механизм, что почти ускользает от наблюдающего глаза. В противоположность ему я выставляю следующие положения: во-первых, чтобы возникла воля, необходимо представление об удовольствии и неудовольствии. Во-вторых: то, что какое-нибудь сильное раздражение ощущается как удовольствие или неудовольствие, есть дело интерпретирующего интеллекта, который, разумеется, большей частью действует при этом без нашего ведома; и, стало быть, одно и то же раздражение может быть истолковано как удовольствие либо неудовольствие. В-третьих: только у интеллектуальных существ есть удовольствие, неудовольствие и воля; громадное большинство организмов начисто лишены их» (Ницше, т. 1, с. 594, перевод К. Свасьяна).

172 Ф. Ницше, ^ Полное собрание сочинений, т. 1-3, 9, под ред. Ф. Зелинского и др. Москва: Московское книгоиздательство, 1909—1912 (далее ЯСС), т. 1, с. 178 (перевод О. Химона).

173 KSA, 7, с. 379 (14 [И], осень 1871 г.).

174 ПСС, т. 1, с. 19—20. Ф. Зелинский так комментирует эти заключительные слова доклада. Ницше, пишет Зелинский, «...намекает здесь на одно знаменитое изречение философа Сенеки. Этот последний был возмущен тем, что цеховые философы-профессора его времени, забыв о назначении философии быть руководительницей жизни, тратят свои силы и время на филологическое толкование сочинений своих столоначальников; так-то, говорит он „филологией стала та, что некогда была философией" [Нравственные письма к Луцилию, CVIII, 23]. Ницше, уже студентом... направлявший свои первые шаги как ученого навстречу своим будущим философским проблемам — опьяненный своим успехом, решил, что теперь для философии наступила пора обратной метаморфозы: „Философией стала та, что раньше была филологией”, — возгласил он. Это был лозунг; его первым исполнением была книга о „рождении трагедии” в 1871 году...» (Ф. Зелинский, «Фридрих Ницше и античность», в кн.: ПСС, т. 1, с. XIV).

175 «Ich meine ethische und intellektuelle Bildung» (я имею в виду этическое и интеллектуальное образование) (KSA, 7, с. 379 (14 [12], осень 1871 г.)).

176 Ницше не скрывает, что своим отношением к университетскому образованию он в этот период во многом обязан влиянию Шопенгауэра и его критике «профессорской философии» (см. третье «Несвоевременное размышление» «Шопенгауэр как воспитатель»).

177 В мае 1872 года выходит резкая рецензия-памфлет У. Виламови-ца-Мёллендорфа под названием «Филология будущего» (см.: У. Виламовиц-Мёллендорф, «Филология будущего», в кн.: Ф. Ницше, Рождение трагедии. Москва: Ad Marginem, 2001, с. 242—278). Хотя в завязавшейся полемике были отдельные голоса в защиту Ницше (в частности, друг и коллега Ницше Э. Роде ответил Виламовицу резкой статьей), все же, как отмечает Зелинский, «...громадное большинство филологов осталось настроенным против Ницше, его шансы на дальнейшее продвижение на академическом поприще рухнули, студенты-филологи стали избегать Базель... Одним словом, произошло то, что французы презрительно называют ипе querelle allemande („немецкие дрязги”, пустая, беспочвенная ссора. — В. К.)» (Зелинский, «Фридрих Ницше и античность», с. XVI). Дело было не в научной репутации Ницше; у него, несмотря на юный возраст, уже были солидные и блестящие труды, не позволявшие поставить под сомнение его научную квалификацию. Дело было в другом, — а именно, как подчеркивает Зелинский, в характерном для Германии того времени корпоративном сознании филологов как социальной группы (Зелинский достаточно хорошо знал ситуацию в немецкой классической филологии этого времени — он закончил тот же Лейпцигский университет, что и Ницше, «разминувшись» с последним всего на десяток лет): «И конечно, этот элемент вполне устранить нельзя: явление, подобное тому, о котором идет речь, вне Германии невозможно. Каким образом книга — я разумею „Рождение трагедии", — уже во всяком случае свидетельствующая не о невежестве автора, могла разрушить его научную славу, основанную на стольких солидных трудах? Пусть ему за нее не дали бы степени: но как могла она явиться отрицательной величиной, перевесившей на весах общественно-филологического мнения чашу его положительных, очень ценных исследований? Филологи могли тогда еще не знать высокомерных отзывов Ницше — ...самый тон книги был достаточной уликой. Они почувствовали опасность быть отброшенными и на отрицание ответили отрицанием» (Зелинский, «Фридрих Ницше и античность», с. XVI).

178 См., например, второе «Несвоевременное» «О пользе и вреде истории для жизни» (1874).

179 Третье «Несвоевременное» «Шопенгауэр как воспитатель» выходит в октябре 1874 года. Четвертым «Несвоевременным» станет в итоге сочинение «Вагнер в Байрейте», которое выходит в 1876 году.

180 См. черновые фрагменты к сочинению «Мы, филологи» в: ПСС, т. 2,с. 265-329.

181 Отметим, что окончательно такую направленность философский проект Ницше приобретает только начиная с «Человеческого, слишком человеческого». В период «Рождения трагедии», «О будущем наших образовательных учреждений» и «Несвоевременных размышлений» Ницше, хотя и критикует сократовско-платоновскую пайдейю, часто использует многие ее элементы сходным сократовско-платоновским образом, в частности «натурализм» платоновской философии, предполагающей наличие у человека некой «истинной природы», модель познания как интроспекции и связанную с ней гносеологическую формулу пайдейи «добродетель есть знание». Мы не раз встречаем в книгах Ницше этого периода призыв к современникам «заглянуть в себя», чтобы узнать свои истинные потребности и, как следствие, измениться.

182 Кроме лекций по истории греческой лирики (3 раза в неделю) и по «Хоэфорам» Эсхила (3 раза в неделю), он ведет семинар (1 раз в неделю) и шесть раз в неделю проводит занятия в Педагогиуме (2 по два и 2 по одному в день) (KSA, 15, с. 10).

183 KSA, 15, с. 10.

184 KSA, 15, с. 19.

185 KSA, 15, с. 21.

186 KSA, 15, с. 28.

187 KSA, 15, с. 28.

188 KSA, 15, с. 35.

189 KSA, 15, с. 36—38. Ницше планировал прочесть еще как минимум два доклада, но в конце концов отказался от этих планов.

190 РТ, «Опыт самокритики», 1: Ницше, т. 1, с. 48 (цитаты из «Рождения трагедии» здесь и далее даются в переводе Г. Рачинского).

191 ^ РТ, «Опыт самокритики», 1: Ницше, т. 1, с. 48 .

192 РТ, «Опыт самокритики», 1: Ницше, т. 1, с. 54—55.

193 ЕН, «Рождение трагедии», 1: Ницше, т. 2, с. 728 (цитаты из «Ессе Homo» здесь и далее даются в переводе Ю. Антоновского).

194 ЕН, «Рождение трагедии», 1: Ницше, т. 2, с. 729.

195 См., например, в ВН, 370 (Ницше, т. 1, с. 697).

196 РТ, «Опыт самокритики», 2: Ницше, т. 1, с. 49.

197 Эта формула, выражающая для Ницше этого периода программу возрождения трагического через некий идеальный синтез науки и искусства, часто встречается в относящихся к этому времени черновых набросках. Например, фрагмент, озаглавленный «Искусство и наука», представляет собой план (очевидно, один из черновых планов к книге «Рождение трагедии»), финальный пункт которого гласит: «Трагический человек как отдавшийся музыке Сократ — Der tragische Mensche als der musiktreibende Sokrates» (KSA, 7, c. 224, фрагмент 8 [13]).

198 PT 13: Ницше, т. 1, с. 107.

199 РТ 13: Ницше, т. 1, с. 108.

200 РТ 13: Ницше, т. 1, с. 108.

201 РТ 14: Ницше, т. 1, с. 111.

202 РТ 14: Ницше, т. 1, с. 112.

203 РТ, 15: Ницше, т. 1, с. 114.

204 РТ, 17: Ницше, т. 1, с. 123.

205 РТ, 17: Ницше, т. 1, с. 116.

206 РТ, 17: Ницше, т. 1, с. 116.

207 G. Colli, Écrits sur Nietzsche. Paris: Édition de l’Éclat, 1996, p. 43-44.

208 Ibid., p. 45-46.

209 Ibid., p. 46.

210 Эта история действительно имела место — частично в воображении, частично на самом деле: в своем описании Ницше использует ряд автобиографических элементов. — См.: Colli, Écrits sur Nietzsche, p. 46.

211 Ibid., p. 32, 46. Как отмечает Дж. Колли, появление Шопенгауэра в момент прогулки студентов имеет в общем контексте лекций особый символический смысл. Ницше познакомился с философией Шопенгауэра в годы учебы в университете Лейпцига, и его впечатление от чтения Шопенгауэра было настолько сильным, что он представлял его себе в те годы как живого, угрожающего, почти навязчивого персонажа (Ibid., p. 46). См. также комментарий Дж. Колли к серии докладов «О будущем наших образовательных учреждений» в: KSA, 1, с. 915.

212 Похожий структурно-функциональный принцип Ницше попытается реализовать в третьем «Несвоевременном размышлении» «Шопенгауэр как воспитатель». Здесь Ницше продолжает искать адекватную для себя форму философского выражения, отталкиваясь, среди прочего, от философской прозы Платона (хотя по жанру третье «Несвоевременное» представляет собой эссе, а не диалог). В частности, в этом сочинении Ницше представляет свое отношение к Шопенгауэру по модели отношения Платона к своему учителю Сократу, которого Платон сделал главным персонажем своих диалогов. Заимствуя у Платона этот структурно-функциональный принцип, Ницше превращает Шопенгауэра в главного персонажа своего произведения и делает из него некого универсального учителя философии. Отношение автора к выбранному им в качестве идеального учителя Шопенгауэру должно было, по замыслу Ницше, послужить для читателя примером идеального общения ученика и учителя и стать в итоге «парадигмой» для «юной души», ищущей «путь к самой себе и к свободе».

213 Этот тезис будет еще более прямо заявлен и развит в третьем «Несвоевременном» «Шопенгауэр как воспитатель».

214 См. предполагавшееся вступление к БОУ: ЯСС, т. 1, с. 219.

215 Первое положение до конца останется одним из основных принципов философии Ницше; от второго, представляющего собой разновидность платоновского «натурализма», Ницше окончательно откажется, начиная с «Человеческого, слишком человеческого».

216 БОУ 4: ЯСС, т. 1, с. 279.

217 БОУ 4: ПСС, т. 1, с. 289.

218 БОУ 4: ПСС, т. 1, с. 290.

219 Впоследствии Ницше будет снабжать практически все свои книги соответствующими предисловиями, выполняющими по отношению к самим текстам схожие функции.

220 БОУ, Предисловие: ЯСС, т. 1, с. 215-217.

221 ЕН, «Несвоевременные», 1: Ницше, т. 2, с. 732.

222 ЕН, «Несвоевременные», 1: Ницше, т. 2, с. 732.

223 ДШИП 1: ПСС, т. 2, с. 5. Критикуя здесь идеологию «империи», идеологию национального государства, рассматривающую государство как высшее выражение национальной сущности народа, Ницше сам пользуется романтической терминологией, не свободной от идеологических коннотаций. Этот романтический идеологизированный язык, предполагающий веру в наличие некого изначального и истинного «национального духа» (духовности), Ницше полностью преодолевает только к «Человеческому, слишком человеческому». Окончательный отказ от юношеского идеализма и окончательное преодоление традиции немецкого романтизма будет сопровождаться окончательным разрывом с Вагнером (назревавшим уже давно) и переходом к «доброму европеизму» — с резкой критикой любых политических и общекультурных дискурсов и проектов, опирающихся на идеологизированное понятие «национальной сущности» и пытающихся представить в качестве выразителя этой мнимой «сущности» национальное государство.

224 ДШИП 1: ПСС, т. 2, с. 6.

225 ДШИП 1: ПСС, т. 2, с. 8.

226 ДШИП 2: ПСС, т. 2, с. 15.

227 ЕН, «Несвоевременные», 1: Ницше, т. 2, с. 733. Несколькими годами позже (и уже начиная с «Человеческого, слишком человеческого») Ницше вновь восстановит в правах «историческое чувство», найдя для него новый, «генеалогический» способ употребления и сделав из него привилегированный инструмент генеалогии — исторической дисциплины, противостоящей «истории историков». Генеалогическое понимание истории — еще одна важнейшая составляющая философского метода Ницше. О трех способах «генеалогического» использования исторического чувства, соответствующих трем антиплатоновским модальностям генеалогически понятой истории см. работу М. Фуко, помещенную в четвертом разделе настоящего сборника.

228 ^ ПВИЖ, Предисловие: Ницше, т. 1, с. 159-160 (цитаты из ПВИЖ здесь и далее приводятся в переводе Я. Бермана).

229 Цит. по: Ницше, т. 1, с. 780.

230 ПВИЖ 1: Ницше, т. 1, с. 170-171.

231 ПВИЖ 2: Ницше, т. 1, с. 171-174.

232 ПВИЖ 3: Ницше, т. 1, с. 174-179.

233 ПВИЖ 4: Ницше, т. 1, с. 180-181.

234 ПВИЖ 5: Ницше, т. 1, с. 188.

235 ПВИЖ 6: Ницше, т. 1, с. 199.

236 В конце книги Ницше вновь называет то же число — «сотня людей»; это — люди, научившееся понимать поэзию и обретшие новое понимание культуры: «Им столь распространенная ныне удовлетворенность немцев своим „образованием" будет казаться в такой же степени невероятной и такой же нелепой, как нам — некогда общепризнанная классичность Готшеда или возведение Рамлера в сан немецкого Пиндара» (ПВИЖ 10: Ницше, т. 1, с. 223). Упоминая имена известных немецких писателей XVIII века, использовавших в своем творчестве античные образцы, Ницше пытается отделить «декоративную» (романтическую или классицистскую) стилизацию под античность от «подлинного» понимания античной культуры, воплощенного в соответствующем образе жизни.

237 Почти теми же словами Ницше формулирует основную проблему современного ему немецкого образования в последний год своей сознательной жизни в книге «Сумерки идолов» (1888): «Все высшее воспитательное дело в Германии лишилось главного — цели, равно как и средства для достижения цели. Что воспитание, образование само есть цель — а не «империя», — что для этой цели нужны воспитатели — а не учителя гимназий и университетские ученые -об этом забыли... Нужны воспитатели, которые сами воспитаны, превосходящие других, аристократы духа, доказывающие это каждую минуту, доказывающие это и словом и молчанием, зрелые, ставшие сладкими плоды культуры, — а не ученые олухи, каких нынче предлагает юношеству гимназия и университет в качестве „высших нянек”. Воспитателей нет, не считая исключений из исключений, нет первого предусловия воспитания — отсюда упадок немецкой культуры...» (СИ, «Чего недостает немцам», 5: Ницше, т. 2, с. 591— 592, перевод Н. Полилова).

238 С той же проблемой столкнулся, как известно, еще один знаменитый философ. Напомним 3-й тезис о Фейербахе К. Маркса: «Материалистическое учение об изменении обстоятельств и воспитании забывает, что обстоятельства изменяются людьми и что воспитатель сам должен быть воспитан. Оно вынуждено поэтому делить общество на две части — из которых одна возвышается над обществом. Совпадение изменения обстоятельств и человеческой деятельности, или самоизменения, может рассматриваться и быть рационально понято только как революционная практика» (К. Маркс, «Тезисы о Фейербахе», в кн.: К. Маркс, Ф. Энгельс, Немецкая идеология. Москва: Политиздат, 1956, с. 561-562). С этим тезисом неожиданно (хотя, возможно, не так уж неожиданно) перекликается точка зрения Витгенштейна, который, не являясь, конечно, «социальным реформатором», рассматривал себя в определенном смысле как «реформатора мышления»: «Революционером будет тот, кто сможет революционизировать самого себя» (см.: Л. Витгшенштейн, «Культура и ценность», [254], в кн.: Л. Витгшенштейн,
5461110117890264.html
5461268281402054.html
5461392833113121.html
5461476059912191.html
5461604137442115.html