Александр Мень. История религии. Том 4 - страница 40

Александр Мень. История религии. Том 4 - страница 40

x x x


Был конец мая 399 г. В день суда толпа выбранных судей - пятьсот

человек - заняла свои скамьи. На особом месте стоял окруженный друзьями

Сократ, напротив была трибуна главного обвинителя. Все имело вид не

расправы, а законного судопроизводства.

Начал Мелет. Он заявил, что Сократ вопреки закону занимался изучением

небесных явлений, исследовал то, что запретно, учил молодежь "делать слабый

довод сильным" и не признавал богов. А кто его ученики? Не Алкивиад ли,

предавший родину? Не Критий ли - тиран и враг демократии? Не осуждал ли сам

Сократ демократические порядки? Он мудр, но это опасная мудрость. Искусный

оратор, он теперь легко может сбить с толку присяжных. Но нельзя позволить

ему обмануть народ, он, безусловно, смертельный враг отечества.

В таком же духе выступали и другие обвинители; все они упирали на то,

что Сократ колеблет авторитеты, вводит новшества, отвлекает юношей от их

обязанностей.

После этого предоставили слово Сократу. Наконец-то пришло время очной

ставки философа с Афинами...

"Как подействовали мои обвинители на вас, афиняне,- начал он,- я не

знаю, а я из-за них, право, чуть было и сам себя не забыл: так убедительно

они говорили. Впрочем, верного-то они, собственно говоря, ничего не сказали"

(5). Он старик, но никогда не привлекался к суду, поэтому не сумел

приготовить апологии; просьба же его лишь одна: не шуметь и не перебивать

его. И так легко, непринужденно, с усмешкой Сократ продолжал говорить все

время. Казалось, речь идет не о его жизни, а о какой-то посторонней

проблеме.

В первую очередь он заметил, что иск Анита, Мелета и Ликона лишь повод;

на самом же деле здесь прорвалась застарелая вражда. Большинство судей по

возрасту годятся ему в сыновья, и им не впервые слышать про Сократа дурное.

"Обвинителей этих много, и обвиняют они уже давно, да и говорили они с вами

тогда, когда по возрасту вы всему могли поверить, ибо некоторые из вас были

еше детьми или подростками, и обвиняли они заочно: оправдываться было

некому. Но всего нелепее то, что и по имени-то их никак не узнаешь и не

назовешь, разве вот только случится среди них какой-нибудь сочинитель

комедий" (6). Это был прямой намек на Аристофана.

"Стало быть, афиняне,- продолжал Сократ,- мне следует защищаться и

постараться в малое время опровергнуть клевету, которая уже много времени

держится среди вас. Желал бы я, чтобы это осуществилось на благо и вам и мне

- чего же еще я могу достичь своей защитой? Только я думаю, что это трудно,

и для меня вовсе не тайна, каково это дело. Пусть оно идет, впрочем, как

угодно Богу, а закону следует повиноваться - приходится оправдываться" (7).

Сократ не строил никаких иллюзий: он великолепно понимал, что перед ним

аудитория в большинстве своем враждебно настроенная. И как бы нехотя он

берется за защиту, пункт за пунктом разбивая доводы обвинения.

Мелет приписывает Сократу исследование запретного и к тому же считает

его софистом, мастером словесных уверток. Но откуда это известно, кроме как

из аристофановского фарса? "Спросите друг у друга, слыхал ли кто из вас

когда-нибудь, чтобы я хоть что-то говорил о подобных вещах" (8).

Его считают платным учителем? Он знает, что есть такие люди, которые за

деньги обучают молодежь мудрости. "Я бы сам чванился и гордился, если бы был

искусен, афиняне!" (9)

Он напомнил присутствующим о давнем прорицании Пифии, рассказал о своих

сомнениях и поисках человеческой мудрости. Ему пришлось убедиться, что эта

так называемая мудрость - ничто. Друзья Сократа, молодые люди, в подражание

ему также испытывали многих и легко приходили к подобному выводу. "От этого

те, кого они испытывают, сердятся не на самих себя, а на меня и говорят, что

есть какой-то Сократ, негоднейший человек, который портит молодежь. А когда

их спросят, что же он делает и чему их учит, то они не знают, что сказать,

и, чтобы скрыть свое затруднение, говорят о том, что вообще принято говорить

обо всех, кто философствует... А правду им не очень-то хочется сказать, я

думаю, потому, что тогда обнаружилось бы, что они только прикидываются,

будто что-то знают, а на деле ничего не знают. А так как они, по-моему,

честолюбивы, сильны, многочисленны и говорят обо мне упорно и убедительно,

то давно уже прожужжали вам уши клеветой на меня" (10).

Тут Сократ обратился к Мелету: он заботится о том, чтобы молодежь была

лучше? Но кто сделает ее таковой? Законы? Прекрасно! Может быть, и судьи?

Конечно. Может быть, члены Народного собрания? Так? "По-видимому, значит,

кроме меня, все афиняне делают их безупречными, только я один порчу. Ты это

хочешь сказать?"

Здесь Сократ в своей стихии, он уточняет мысль собеседника и в конце

концов восклицает с комическим отчаянием: "Большое же ты мне, однако,

приписываешь несчастье" (11).

Но спор не кончен. Если уж Мелет знал, что Сократ в чем-то действует

неверно, почему он избегал его, а не наставил? Значит, он считал философа не

заблуждающимся, а закоренелым и умышленным преступником. Тогда еще раз нужно

коснуться конкретных пунктов обвинения.

- По твоим словам, я вообще не признаю богов, и не только сам не

признаю, но и других этому научаю.

- Вот именно, я и говорю, что ты вообще не признаешь богов...

- Это невероятно. Мелет, да мне кажется, ты и сам этому не веришь (12).

И тут Сократ коснулся своего "внутреннего голоса". Не является ли

"даймонион" силой божественной? Как же можно тогда утверждать, будто Сократ

отрицает богов?

Хотя Сократ по своему обыкновению как бы исследовал истину, но в каждом

его слове чувствовалось сознание правоты. Он заявил, что необходим городу,

даже если приносит малую пользу; отказаться от своего призвания было бы

равносильно дезертирству. Даже угроза казни не остановит его: "Если бы

теперь, когда меня Бог поставил в строй, обязав, как я полагаю, жить,

занимаясь философией и испытуя самого себя и людей, я бы вдруг испугался

смерти или еще чего-нибудь и покинул строй, это был бы ужасный проступок. И

за этот проступок меня в самом деле можно было бы по справедливости привлечь

к суду и обвинить в том, что я не признаю богов, так как не слушаюсь

прорицаний, боюсь смерти и, воображаю себя мудрецом, не будучи мудрым. Ведь

бояться смерти, афиняне,- это не что иное, как приписывать себе мудрость,

которой не обладаешь, то есть возомнить, будто знаешь то, чего не знаешь.

Ведь никто не знает ни того, что такое смерть, ни даже того, не есть ли она

для человека величайшее из благ, между тем ее боятся, словно знают наверное,

что она - величайшее из зол" (13).

Итак, его позиция неизменна: "Я вам предан, афиняне, и люблю вас, но

слушаться буду скорее Бога, чем вас, и, пока я дышу и остаюсь в силах, не

перестану философствовать... Могу вас уверить, что так велит Бог, и я думаю,

что во всем городе нет у вас большего блага, чем это мое служение Богу...

послушаетесь вы Анита или нет, отпустите меня или нет, но поступать иначе я

не буду, даже если бы мне предстояло умирать много раз" (14).

Это был вызов. Толпа заговорила, загудела, послышались возмущенные

восклицания. Спокойствие обвиняемого и его речь, проникнутая чувством

собственного достоинства, вызвали досаду, а рассуждения Сократа были для

судей неприемлемы. Людям, как правило, трудно бывает примириться с тем, кто

является для них укором. Судьи чувствовали силу в словах Сократа, но силу им

враждебную.

А Сократ попросил не шуметь и продолжал, как бы подливая масла в огонь:

"Таким образом, афиняне, я защищаюсь теперь вовсе не ради себя, как это

может казаться, а ради вас, чтобы вам, осудив меня на смерть, не лишиться

дара, который вы получили от Бога. Ведь если вы меня казните, вам нелегко

будет найти еще такого человека, который попросту - хоть и смешно сказать -

приставлен Богом к нашему городу, как к коню, большому и благородному, но

обленившемуся от тучности и нуждающемуся в том, чтобы его подгонял

какой-нибудь овод... Но очень может статься, что вы, рассердившись, как

люди, внезапно разбуженные от сна, прихлопнете меня и с легкостью убьете,

послушавшись Анита. Тогда вы всю остальную жизнь проведете в спячке, если

только Бог, заботясь о вас, не пошлет вам еще кого-нибудь" (15).

Как на свидетельство бескорыстия своей миссии Сократ указал на свою

бедность. Он еще и еще раз отрицал звание "учителя", подтверждая это тем,

что не брал за обучение денег. Можно ли брать плату с друзей? И кстати,

почему их, его постоянных слушателей, не пригласили в качестве свидетелей?

Ведь они могли бы лучше рассказать о его жизни и учении.

В заключение Сократ сказал, что не хочет умолять судей и пытаться

подействовать на их чувства; он не будет лить слезы, приводить жену и детей.

"Не думайте, афиняне, будто я должен проделывать перед вами то, что я не

считаю ни хорошим, ни правильным, ни благочестивым". Судьи должны

руководствоваться только законом: если обвиняемый виноват - осудить его,

если нет - оправдать.

Приступили к голосованию. Приговор: виновен. Впрочем, к удивлению

Сократа, большинство было не слишком значительным - всего 30 человек. "Я не

думал,- сказал Сократ,- что перевес голосов будет так мал, и полагал, что он

будет куда больше". Его, кажется, больше заботило нравственное состояние

судей, чем собственная участь.

Анит требовал смертной казни, но по закону в такого рода процессах

осужденному предоставляется право самому назначить себе наказание,

разумеется, более мягкое.

И тут Сократ заговорил снова, приведя своими словами в ужас друзей и в

ярость врагов.

"Этот человек,- сказал он,- требует для меня смерти. Пусть так. А что,

афиняне, назначил бы я себе сам? Очевидно, то, чего заслуживаю. Так что же

именно?.. Чего-нибудь хорошего, афиняне, если уж в самом деле воздавать по

заслугам, и притом такого, что мне пришлось бы кстати. Что же кстати

человеку заслуженному, но бедному, который нуждается в досуге для вашего же

назидания? Для подобного человека, афиняне, нет ничего более подходящего,

как обед в Пританее!" (16)

Это звучало почти как издевка: осужденный на смертную казнь требует,

чтобы его бесплатно кормили, как знатных людей города! Поднялся

невообразимый крик... Платон и другие богатые ученики мудреца стали умолять

его согласиться на штраф. Сократ ответил, что только по их настоянию

предлагает от себя одну мину серебром: "Платон, присутствующий здесь,

афиняне, да и Критон, Критобул, Аполлодор - все они велят мне назначить

тридцать мин, а поручительство берут на себя. Итак, я столько и назначаю, а

поручители в уплате будут у вас надежные".

Прошел второй тур голосования. При подсчете оказалось, что число

высказавшихся за казнь возросло на 80 человек. Это был явный результат

независимого поведения Сократа.

Друзья мудреца были в полном отчаянии, полагая, что если бы Сократ вел

себя иначе, исход дела не принял бы трагического оборота. Но он стоял на

своем: "Я скорее предпочитаю умереть после такой защиты, чем оставаться в

живых, защищавшись иначе".

Обращаясь к судьям, он сказал: "Я ухожу отсюда, приговоренный вами к

смерти, а мои обвинители уходят, уличенные правдою в злодействе и

несправедливости. И я остаюсь при своем наказании, и они при своем. Так оно,

пожалуй, и должно было быть, и мне думается, что это правильно".

Но это было еще не все: под конец Сократ приберег пророчество своим

судьям: "Мне хочется предсказать будущее вам, осудившим меня. Ведь для меня

уже настало то время, когда люди бывают особенно способны к прорицаниям,-

тогда, когда им предстоит умереть. И вот я утверждаю, афиняне, меня

умертвившие, что тотчас за моей смертью постигнет вас кара тяжелее, клянусь

Зевсом, той смерти, которой вы меня покарали. Сейчас, совершив это, вы

думали избавиться от необходимости давать отчет в своей жизни, а случится с

вами, говорю я, обратное: больше появится у вас обличителей - я до сих пор

их сдерживал. Они будут тем тягостней, чем они моложе" (17).

Это был намек на многочисленных последователей Сократа. Философ

оказался прав. "Апологии" Платона и Ксенофонта и другие памфлеты его

учеников разнесут по миру позор Афин, заклеймив убийц Сократа как душителей

свободы и разума.

Но в самом философе не ощущалось никакой озлобленности против

ослепленных ненавистью афинян. Палачи заблуждаются, полагая, что смерть -

худшая из кар. Если умерший ничего не сознает, то смерть - это сон, но

скорее она есть "как бы переселение отсюда в другое место". И то и другое -

в руках Бога, и, следовательно,- добро. "Моя участь,- сказал Сократ,- сейчас

определилась не сама собою, напротив, для меня ясно, что мне лучше умереть и

избавиться от хлопот. Вот почему и знамение ни разу меня не удержало, и я

сам ничуть не сержусь на тех, кто осудили меня... Но уже пора идти отсюда,

мне - чтобы умереть, вам - чтобы жить, а что из этого лучше, никому не

ведомо, кроме Бога" (18).

Стража окружила приговоренного, и Сократ в сопровождении плачущих

друзей был выведен из здания суда. Мудрец шел твердым шагом, был спокоен и

ясен. Увидев слезы учеников, он воскликнул:

- Что это? Вы только теперь плачете? Разве не знаете, что с самого

рождения я осужден природой на смерть? Да если бы мне приходилось погибать

безвременно, когда течет счастье, то, несомненно, надо было бы горевать мне

и расположенным ко мне людям; если же я кончаю жизнь в ту пору, когда

ожидаются в будущем разные невзгоды, то я думаю, что всем вам надо

радоваться при виде моего счастья.

- Но мне особенно тяжело, Сократ, что ты приговорен к смертной казни

несправедливо,- сказал один из учеников.

- А тебе, дорогой мой Аполлодор, приятнее было бы видеть, что я

приговорен справедливо? - улыбнулся Сократ и потрепал юношу по волосам.

Мимо с видом победителя прошествовал Анит.

"Он гордится,- весело заявил Сократ,- как будто совершил какой-то

великий славный подвиг, предав меня смертной казни за то, что я, видя, каких

великих почестей удостоили его сограждане, сказал, что не следует ему учить

сына кожевенному делу. Как жалок он! Видно, он не понимает, что кто из нас

совершил дела более полезные и славные на вечные времена, тот и победитель"

(19).

Теперь жилищем Сократа на долгий месяц должна была стать афинская

тюрьма. Казнь отложили, так как накануне суда ушел корабль на праздник в

Делос. Согласно обычаю, до его возвращения приводить смертные приговоры в

исполнение в Афинах запрещалось. Таким образом, Сократ получил отсрочку. По

свидетельству Ксенофонта, он все это время оставался верен себе, был бодр,

разговорчив, не терял отличного расположения духа. Для этого непостижимого

человека даже смерть, казалось, не была чем-то трагическим.

Надо заметить, что в темнице Сократ пользовался относительной свободой;

к нему допускали близких, и он подолгу беседовал с ними. Когда же он

оставался в одиночестве, то вспоминал тот таинственный голос, который

призывал его служить музам. Впервые в жизни он написал стихотворение. Но все

же делал он это, по-видимому, для того, чтобы скоротать досуг.

Друзья сделали все, чтобы спасти его от казни; старый товарищ Сократа

Критон организовал побег и явился в тюрьму, чтобы помочь философу скрыться.

Когда он вошел, закованный старец спал тихим, безмятежным сном, словно

его ожидала не чаша с ядом, а радостное пиршество в кругу друзей. Критона

поразило это зрелище, и он долго в молчании сидел у изголовья Сократа.

Дождавшись пробуждения узника, Критон сообщил ему, что скоро прибудет

корабль с Делоса и нужно бежать, пока не поздно. Друзья сочтут позором для

себя, если не спасут учителя.

Но Сократ только улыбнулся: он был уже как бы за пределами этого мира.

Он рассказал Критону, что ему снился вещий сон:

прекрасная женщина в белом одеянии произнесла слова из Гомера о скором

возвращении на родину.

- Странный сон, Сократ!

- А ведь смысл его как будто ясен, Критон. Очевидно, он имел в виду,

что сон знаменует близость перехода в иной мир. О побеге Сократ не желал и

слушать. Где он, старик, будет скитаться, покинув город, к которому его

"приставило" Божество? К тому же бегство будет нарушением законов, а он сам

требовал их соблюдения. "Оставь же это, Критон, и сделаем так, как указывает

Бог" (20).


5619948477069717.html
5620094397493319.html
5620194342952629.html
5620344857776246.html
5620390782948441.html